aponibolinaen (aponibolinaen) wrote,
aponibolinaen
aponibolinaen

Category:

Пермский хоббитаж. Они не дошли (до Мордора. до Берлина. до хеппи энда.)

Книгу Алексея Иванова "Географ глобус пропил", написанную 20 лет назад, я прочитала только сейчас.
К творчеству Иванова, писателя невероятно самобытного, незаурядного, замечательного, после прочтения "Географа" отношение моё, к сожалению, не изменилось.
Не орёл - при всех неоспоримых и истинно редких писательских достоинствах.
Идёт в комнату - попадает в другую.

Пол-книги мне казалось, что "Географ" - чудесное исключение, и привычного итогового раздражения по прочтении удастся избежать.
Раздражения от того, как автор упорно запутывает в бессмысленный узел самые простые нити, создавая стойкое впечатление, что ему не надо бы писать о чувствах вообще, что выдумкой он подменяет то, чего сам не знает толком ни в теории, ни на практике.
Увы...
Снова страсти роковые, в которые я не верю нисколько, и та тихая заурядность отношений, в которую верю целиком, пока она вдруг без всяких причин не обостряется до пресловутых роковых страстей.
Надувается огромным пузырём, лопается... и что это, собственно, было?
Ниоткуда - в никуда.
Из ничего - в ничто.

Стихия Иванова (в "Географе" проявленная в полную силу) - описание природы.
Тут ему среди современников ничтожно мало равных.
А вот с описаниями человеков выходит значительно хуже, просто потому, что с ходу обозначив узнаваемо и ёмко характеры персонажей, Иванов не может вовремя остановиться на достигнутом.
Иванов вовсе не портретист, раскрывающий на полотне всю судьбу своего героя по деталям - опущенности плеч, или нервности пальцев, или морщинкам у рта, Иванов - пейзажист и баталист, своим стремлением поточнее выписать человеческие фигурки на фоне грозных проявлений стихий портящий всю картину.
Как если бы Айвазовский вместо "Девятого вала" создавал "Портреты несчастных на обломке мачты, терпящих бедствие в бурю".
Случилась бы потеря жанра, и объёмное обратилось бы пусть в запоминающееся, но плоское.

Книга завораживает пейзажами и явлениями.
В "Географе" волшебный, как мало у кого, язык Иванова проявлен во всей красе и неповторимости.
Каждое его описание внешнего мира - словно исполненная совершенства музыкальная фраза, оттого и вся книга звучит, как грандиозное симфоническое произведение.
На какой странице ни открой - абсолютное чудо изумительного в чистоте и совершенстве русского языка.

"На улице уже темнело, накрапывал дождь, палая листва плыла по канаве, как порванное в клочки письмо, в котором лето объясняло, почему оно убежало к другому полушарию".

"Звёзд на небе было так много, что казалось, будто там нельзя сделать и шага, чтобы под ногой не захрустело. Однако, видимо, никто там не ходил, потому что стояла такая тишина, что можно было услышать, как в глубине реки собираются завтрашние волны, как с шорохом мягко укладывается на землю лунный свет, как под тёплыми оделами стучит сердце Таты, как, потрескивая, ржавеет металл, как улыбается весна, шагая издалека без устали, как ветер ерошит невесомые перья на крыльях снов, как в душе зреют слёзы, которые не дано будет выплакать, как волна мягко баюкает лодку, так и не отвязанную от причала, ритмично покачивает её - с носа на корму, с носа на корму, с носа на корму..."

"Мы с Машей молча глядим на спящую деревню Семичеловечью - убогую, выцветшую, кривую, грязную. Улицы её проваливаются в косогоры, как прогнившие доски настила в подпол. Топорщатся гребёнки заборов. Цвет у мира - серо-голубой. Негасимые сумерки красоты. Вечный неуют северного очарования. Сдержанные краски, холодная и ясная весна. Сизые еловые острия поднимаются за деревней ровной строчкой кардиограммы. Сердцебиение Земли - в норме. Покой. Туманом катятся к горизонту великие дали тайги."

Однако, и в этом волшебстве тоже есть, как ни странно, свои изъяны.
Ведь всё хорошо в меру.
Каждое прекрасное само по себе слово Иванова - как сверкающий гранями драгоценный камень.
Дорогой камешек в единственном числе может красоваться в кольце или на цепочке.
Несколько камней - это уже брошь или ожерелье.
Ещё больше драгоценностей - колье.
Но явный избыток камней, самых превосходных, способен повиснуть на шее безвкусным грузом.
Вообще, как много драгоценностей может быть в украшении, чтобы не была перейдена черта, и носящий эти украшения не превратился в щедро наряженную новогоднюю ёлку?

"Географ" - "увешан драгоценностями".
Облеплен сверкающими камнями слов, как "Мерседес" восточного нувориша - стразами Сваровски.
Перебор прекрасного - и восхитительные по отдельности мощь машины и блеск камня, объединившись, обращаются в пошлость.
Красота описаний становится самоценностью, перед душевно выписанными образами природы и простора мельчают и меркнут герои романа с их то не имеющими развития, то логики, то вообще отличительных черт, характерами.
Они ниоткуда не идут и никуда не приходят, даже если сам Иванов считает иначе, даруя героям длинные неубедительные рефлексии на пустом месте и ощущения, безосновательно претендующие на катарсисы.
Бег по кругу, да ещё и бег - непременно до омерзения пьяный, в дыму дешёвых сигарет.

При том, что описание Ивановым стихий и просторов имеет нереальную, космическую природу, где сверкающая вертикаль связей устремляется от пыли под ногами прямиком к алмазной пыли далёких созвездий, человек с его мелкими заботами и страстями - максимум, безучастный зритель этих связей, а чаще - и вовсе помеха.
В романе "Географ глобус пропил" опять присутствует то, что помешало мне полюбить другие книги Алексея Иванова - он, Иванов, слишком широк, и его чрезвычайно хочется сузить.

Иванов пишет о ставшем школьным учителем волею случая маленьком человеке Служкине (моём ровеснике, между прочим), с запутанным, непростым и честным внутренним миром, с острым защитным ёрничанием, постоянно выражаемым рифмованными прибаутками.
Пишет ровно, интересно, захватывающе, а потом неожиданно сюжет спотыкается.
Зачем-то действие выпадает из дня сегодняшнего (сегодняшнего на середину 90-х, - напоминаю, роману 20 лет) в прошлое, не несущее ровно никакой обоснованной нагрузки.
Прошлое всплывет и скоро тонет, ничего не дав повествованию для того, чтобы объяснить это случайное всплытие.

Внезапно, когда читатель уже геройски долетел до середины романа, как редкая птица до середины разлившейся Камы, стиль повествования резко меняется и ведётся уже от первого лица.
Ведётся строго.
Принципиально по-другому.
Без фирменных служкинских рифм.
Всерьёз.

Вот зачем, а, зачем??
Книга от этого не выиграла ни разу.
Чистота выбранного жанра нарушена бессистемно и беспричинно.
Накатанная колея романа свернула с шоссе на обочину, и начала петлять по колдырям и колдобинам, чтобы уже до самого конца не вырулить на понятную и прямую главную дорогу.

Зазря утопли в канавах изумительные находки Иванова, подсмотренные в самой настоящей, всем знакомой, жизни - не получили продолжения, не работают на развитие сюжета, не работают на раскрытие характеров.
Такое понятное моему поколению постоянное ожидание ядерной войны, такая запомнившаяся, внезапная среди раз-навсегда упорядоченного мира кончина дорогого Леонида Ильича, такое привычное моему поколению бурчание под нос стариков, сломленных крахом своей  отстроенной тяжкими жертвами судьбы, - снова не драгоценные украшения на живом теле повествования, а случайные "стразики на Мерседесе".

"Посреди ночи он подскочил, облившись холодным потом. Ему показалось, что над городом взревел взрыв. "Война?.." - трясясь, подумал Витька и бросился к окну. Но атомный гриб нигде не поднимался, окна не горели. "Света нет?,,," - Витька кинулся к выключателю. Свет был. Успокаиваясь, он прошёл на кухню и покрутил радио - радио молчало. "Приснилось..." - облегчённо выдохнул он, напился воды из-под крана и вернулся в постель".

"Детишки и воспитательница нестройно запели.
Точнее, сперва запела воспитательница, потом начали неуверенно подключаться дети. Мамы, растрогавшись, притихли, только в углу какая-то бабка бубнила: "Раньше молоко было двадцать семь копеек, булка белая - восемнадцать, булка чёрная - четырнадцать...".

С злосчастной середины "Географ" прекращает быть бытовым и жизнеописательным.

"Душа его была как футбольный мяч, проколотый сразу в нескольких местах и свистевший всеми дырками", - это не только о юном, пережившим потрясение Вите Служкине, но и о всём романе, - с середины книги в оболочку насильно закачивается совершенно новый, мало связанный со всем предшествующим, воздух.
Начинаются совсем другие танцы.

Бесконечное хоббитанство отправленного в путешествие ряда персонажей, вылезших вдруг с самых задворок повествования на бескрайний передний план, - скоро утомляет.
Холод, грязь, дождь, снег, вода, трудности, мелкие набеги случайных врагов...
Холод, грязь, снег, вода...
Поход пермских хоббитов не несёт никакого месседжа.

Перечисления лишений и преодолений - это совершенно отдельная книга в книге, притом, очевидно, самое любимое детище Иванова.
Вдруг оказывается, что вплоть до середины повествование было обманкой, фантиком, и вот только с середины началась истинная конфетка, оказавшаяся, как в поттериане, - с непредсказуемым вкусом бесконечного мокрого и хмурого холода.

Ну и, разве я, как читатель, подписывалась на этот пасмурный бестолковый поход, долго и внимательно разворачивая фантик бытовой, строго земной и родной в деталях первой половины "Географа"?
Более того, мне глубоко чужда неубедительно описываемая Ивановым педофилия - ему тоже, по ходу, чуждая, но зачем-то коряво пришитая к живому телу романа белыми нитками, как модная перламутровая пуговица к рваному ватнику.

Всю вторую половину "Географа" второстепенные, неинтересные малолетние пермские хоббиты идут, плывут, едут... долго... очень долго...
Утомившись и не зная, чем закончить роман, Иванов гордо заканчивает его ничем.
Герои не обретают за время повествования ни перемены участи, ни перемены характера, ни хотя бы денег.
Бурные уральские реки, с их порогами и завертями, пройдены зря.
Бескрайние алкогольные реки, выхлебанные персонажами, выхлебаны зря.
Ни одна река в "Географе" так и не впала в море.
Зыко, башно... и всё зря.
Жаль.
Честно.
Tags: алексей иванов, географ глобус пропил, литература
Subscribe

  • ССТV

    Сегодня старший сын прошёлся по мосту, пока ещё не Немцовскому. Цветов на месте убийства - реальное море. В Москва-реке, внизу, работали водолазы,…

  • Нерадость.

    Подружка на излёте тепла надумала помыть окна. Дожди на носу, а окна с весны не мыты! Подружка взяла ведро, тряпку, средство и дочь в помощь.…

  • Ничему жизнь не учит.

    Никого. Ни "нас", ни "их". В моей ленте - пост blau_kraehe Пост коротенький: Заболела ковидом Тест положительный. Сижу…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment